Из «Правдивая история Деда Мороза»
Из истории
Да, снова в России шла война. Мы не специально вас пугаем, просто такая нелегкая судьба была в этом веке у нашей страны.
Нынешняя война тоже была Мировой, но она оказалась еще более страшной и кровопролитной, чем Первая мировая. Теперь воевали не просто солдаты, а закованные в броню танки. Тысячи самолетов сбрасывали на людей страшные бомбы. Пушки стреляли на большие расстояния и большими снарядами.
Ленинграду пришлось в годы этой войны очень тяжело. Немецкие войска окружили его со всех сторон — это называется «блокада». Город был в осаде с 31 августа 1941 года по 27 января 1944-го — 879 дней.
Советская армия не могла пробиться через блокадное кольцо, Ленинград отбивался от врага из последних сил. В городе почти не осталось еды и топлива, люди замерзали на улицах, умирали от голода в своих квартирах.
Это было действительно страшное время.
Но в Ленинграде жили очень стойкие люди. Они продолжали защищать родной город даже в таких условиях. И дети старались хоть чем-нибудь помочь родителям. Например, съесть не весь малюсенький кусочек хлеба, а остаток подарить маме. А мама, наоборот, делила последний кусочек между детьми, хотя сама очень хотела есть.
Наверное, поэтому Ленинград и выстоял.
А еще, в блокадном Ленинграде люди встречали Новый год. Может быть, город выстоял и поэтому?
В начале войны Морозов опять собирался уйти на фронт. Но тут вышла неувязка — по паспорту Сергею Ивановичу было 70 лет, и призыву он не подлежал.
Поэтому Морозов решил потерять паспорт и уйти добровольцем. И он даже дошел до призывного пункта, но… увидел там своих внучатых племянников. До призывного возраста оба не дотягивали, но стояли в очереди с очень важным и взрослым видом. Андрюша, видимо, специально не брился неделю — из-под носа у него, изображая усы, торчал десяток тонких волосков.
Сергей Иванович мгновенно понял, что они собираются сделать то же, что и он, то есть подделать год рождения, и рассердился не на шутку. Выдернул обоих из очереди, оттащил в сторону.
— Вы что, с ума сошли? — зарычал он страшным басом. — Матери знают, что вы тут?
— Нет, — мальчишки испугались, но хорохорились. — А что мамы? Мамы не пустят. Они не понимают…
— И правильно не понимают! И я не понимаю!
— Но, дядя Сережа! Родину же нужно защищать! По радио говорили…
— Твоя родина — это твоя мама. Вот ее ты и должен защищать! — отрезал дядя Сережа. — На фронте без вас народу хватит, а ваша задача женщинам помогать, когда взрослые мужчины на войну уйдут. Пошли домой!
— А город? Наш город? Кто его защитит, если не мы?
Морозов даже замешкался с ответом. И приятно ему было, что внушил он племянникам любовь к родному городу, и страшно за них стало.
— Я защищу, — ответил он, — я останусь и защищу. Не волнуйтесь, я город не брошу.
Сказал и понял — вот для чего он встретил племянников у военкомата. Чтобы понять, что не должен он никуда уходить, что он, Сергей Иванович Морозов, должен остаться и защитить родной город.
* * *
Дядя Сережа не рассказал мамам мальчишек про то, что те пытались попасть на фронт. Он пришел домой, немедленно связался с родственниками из Горького и уже через три дня сажал своих родных на поезд.
* * *
Перрон был забит до отказа. Бабушки с тюками, женщины с детьми и колясками. Чемоданы, узлы, баулы… Кто-то мечется в поисках своего вагона, кто-то потерял вещи, а толпа все прибывает…
Шум и гам стоит просто невообразимый.
— Ваня, Ванечка, сыночек! Граждане, ребенок потерялся!
— Я не хочу уезжа-а-а-ать…
Вдалеке голосит речитативом какая-то женщина. Плачет младенец. Пыхтит тепловоз. Все: и те, кто уезжает, и те, кто остается, — все пытаются сказать своим близким что-то важное. Все понимают, что могут больше и не увидеться никогда…
И вот поезд трогается. На перроне остаются почти одни мужчины, многие уже в военной форме. Некоторые плачут, и от этого как-то особенно жутко.
Сергей Иванович стоял на перроне и смотрел, как трогается поезд, смотрел на зареванное лицо Наташи, на лица племянников, которые не плакали до последнего, а теперь вытирали слезы кулаками, и понимал, что, кроме Маши, у него в этом городе никого не осталось.
И что второй раз в жизни он лишается своих родных, не зная, увидит ли он их когда-нибудь снова.
* * *
Дома его встретили Маша, птёрк и охля. Они жались друг к другу, как будто в квартире стоял страшный мороз, хотя на дворе было лето. Маша кинулась ему на шею.
— Я так боялась, что ты все-таки уйдешь на фронт, — сказала Маша и заплакала от облегчения.
— А ты мудреешь, Дед Мороз, — сказала охля.
А птёрк, на правах мужчины, просто похлопал Сергея Ивановича своей лапкой по руке…
А потом настала первая блокадная зима. Было холодно, и очень хотелось есть.
Но Сергей Иванович старался об этом не думать, а сосредоточился на очередной записке. Он крепко сжал ее, зажмурил глаза, даже замычал от усердия — но потом отбросил в сторону и беззвучно выругался. Маша вздрогнула. До этой страшной зимы ее муж не ругался. Даже беззвучно. Она подошла и ласково обняла Сергея Ивановича:
— Не получается?
— Получается!!! Но не все! Тут написано, — Морозов сунул записку так близко под нос жене, что та не могла прочитать, — «Хочу маленький кусочек сахара»! Я стараюсь, стараюсь…
Морозов раздраженно махнул рукой.
— Ты не можешь наколдовать маленький кусочек сахара? — встревожилась Маша.
— Могу! Но только один! И маленький! Понимаешь? Хочу большой наколдовать, или много, а получается все равно один и маленький!
Маша обняла мужа покрепче:
— Не переживай. Ты просто волшебник. Ты не можешь сделать больше, чем просят. Но ты можешь наколдовать такой сладкий-сладкий кусочек, чтобы этому ребенку надолго хватило воспоминаний.
Морозов посопел, успокоился и снова сосредоточился на записке.
Когда выдавалось свободное время, Дед Мороз надевал тулуп, брал посох и шел бродить по городу. К счастью, холода Морозов не боялся и мог ходить по улицам даже в лютые морозы. Он ночами дежурил на крышах (гасил вместе со всеми фугасные бомбы), он помогал по хозяйству многим соседям и просто незнакомым людям.
Но главное — он ловил желания. Редко — желания взрослых, они уже совсем разучились верить в чудо, а если и желали, то «чтобы враг не прошел в город» или «чтобы бомба не попала в родной дом». Да и то никто не говорил об этом вслух, Морозову приходилось разбираться с неясными образами, которые вспыхивали у людей в головах.
Дети же просили так мало, что хотелось плакать: горбушку хлеба, конфету, стакан воды с сиропом.
В Первую мировую войну Морозову казалось, что он никогда не сможет смириться с желаниями о том, чтобы папа или мама были живыми. Сейчас он тоже не смирился. Но, как бы страшно это ни звучало, — он привык.
Он знал, что его возможности ограниченны, но знал и то, что может очень много сделать… Жаль только, что исполнять желания он способен только в преддверье Нового года.
Морозов приходил домой вечером, Маша отпаивала его имитацией супа с крошечным кусочком блокадного хлеба. Иногда он приходил счастливый, если знал, что сможет выполнить желание и это спасет кому-то жизнь. Иногда — молча плакал.
Маша гладила его по руке.
Маша редко выходила из дома, она стала очень слабой от недоедания и боялась, что на улице ей станет плохо. Зато она договорилась с соседками и устроила в квартире мини детский сад. Сначала она забирала на день троих детей, потом их стало пятеро. Утром ей приводили закутанных ребят, а мамы уходили стоять в очередях в надежде отоварить продуктовые карточки.
Незаметно они все стали одной семьей. Постепенно детей перестали забирать домой, а наоборот, мамы оставались ночевать у Морозовых. Вместе было не так страшно. Вместе было не так холодно.
Обогреть одну комнату оказалось легче, чем несколько квартир. Топили буржуйку, постоянно грели воду. Невиданная роскошь — целый день горячая вода, которую можно дать попить детям.
Крошечный паек делили на всех. Если одной маме удавалось достать хоть немного крупы, а другой — кусочек мяса, то на всех детей можно было сварить суп. Он был совсем жидкий, но восхитительно пах. И если закрыть глаза, то можно было представить, что ешь настоящий наваристый бульон. А к этому супу еще полагался крошечный кусочек хлеба. Пусть наполовину из примесей, но это был хлеб. Его можно было держать в руке и откусывать потихоньку.
Дети научились ценить еду. Они ели медленно, смакуя каждый глоточек, каждый кусочек, каждую ложечку. Они не плакали, не просили еще. Доедали и молча отдавали пустые тарелки. Но глаза! Эти голодные детские глаза были страшнее, чем любая бомбежка.
В это Рождество Маша не превращала мужа в старика, а себя — в девочку. Не до того ей было, да и не хотелось смущать своих новых друзей-соседей.
День 31 декабря был очень холодным. Морозовы слушали по радио стихи Ольги Бергольц. И Дед Мороз думал о том, что сейчас слово «патриотизм» совершенно не режет ухо, хоть на дворе и Новый год.
Из радио доносился напряженный, как нерв, голос поэтессы:
«В еще не виданном уборе
завьюженный огромный дот —
так Ленинград — гвардеец-город —
встречает этот Новый год…»
