Жила-была старушка, престарая, предряхлая. Жила она со своим стадом гусей в глуши среди гор, и был у нее небольшой домик. Эта глушь была окружена большим лесом, и старуха каждое утро, взяв свою клюку, тащилась в лес и там собирала траву для своих гусей да разные дикорастущие плоды, насколько могла их достать рукой, и все это тащила потом домой на спине.
Можно было подумать, что тяжелая ноша совсем пригнет старушку к земле, а между тем она всегда благополучно доносила ее до дома.
И если ей, бывало, кто-нибудь встречался на пути, она кланялась и ласково говорила: «День добрый, землячок! Погодка-то сегодня какова! Небось дивишься, что я траву на себе тащу? Что делать, каждый должен себе по силам ношу выбирать».
Однако, несмотря на всю эту приветливость, никто не любил с ней встречаться, и даже нарочно обходили ее, чтобы не сойтись с ней, а когда мимо нее случалось проходить отцу с сынком, отец говаривал сынку: «Берегись старухи — это ведьма».
Однажды утром красивый юноша проходил через тот лес. Ярко светило солнце, птицы пели, прохладный ветерок шелестел в листве; и на сердце у юноши были только радость да довольство.
Ему еще никто не попадался навстречу, как вдруг он увидел старую ведьму, которая стояла, опустившись на колени, и срезала траву серпом. Большой узел травы уже был у нее навязан на спине, да еще рядом стояли две корзинки, полнехоньки дикими грушами и яблоками.
«Да как же это, тетушка, скажи, пожалуйста, — спросил у нее юноша, — ты сможешь все это дотащить?» — «Хочешь не хочешь, а тащить должна, господин честной! — ответила старуха. — Богатым, конечно, это не нужно. А у простых людей, знаете ли, есть такое присловье:
Жить хочешь — не зевай,
Знай спину подставляй!
А вот, может быть, вы захотите мне помочь? — добавила старуха, видя, что юноша от нее не отходит. — И спина-то у вас пряменькая, и ножки резвенькие, так вам это и нетрудно будет. К тому же и дом-то мой отсюда не далеко — за горой на полянке. Вы бы в один прыжок там очутиться могли».
Юноша почувствовал сострадание к старухе. «Хоть отец мой и не мужик, а богатый граф, но я готов отнести ваш узел, чтобы показать, что не одни мужики умеют таскать тяжести». — «Попробуйте, — сказала старуха, — очень вы этим меня обяжете. Оно, конечно, придется вам с часочек пути брести, ну да это для вас сущие пустячки! Кстати уж и яблоки, и груши захватите с собой».
Молодому графу стало немного не по себе, когда он подумал об этом часочке пути, но старуха уже взвалила ему узел на спину, а корзины повесила ему на руки…
«Правда, ведь совсем не тяжело?» — спросила она. «Нет, очень тяжело! — ответил граф, и на лице его изобразилось страдание. — Твой узел давит так, как будто в него камни наложены, а эти яблоки и груши — словно свинцовые… Я еле двигаться могу!»
Он готов был все с себя сбросить, но старуха этого не допустила. «Смотрите-ка, — сказала она насмешливо, — молодой-то господин того поднять не может, что я, старая баба, столько раз на себе таскала. Вот на ласковые-то слова вы все горазды, а как дойдет до дела, так все и на попятный… Ну, что же вы стали? — продолжала она. — Чего вы медлите? Извольте-ка шагать! Узла с вас никто уж теперь не снимет».
Пока граф шел по ровному месту, это еще было сносно, но когда они пришли к горе и начали подниматься, камни, словно живые, покатились из-под ног графа. Это уже было свыше его сил. Капли пота выступали у него на лбу и, то горячие, то холодные, катились по его спине.
«Тетушка, — сказал граф, — не могу я идти дальше, я должен немного отдохнуть». — «Нет, — ответила старуха, — когда дойдешь до места, тогда и отдохнешь, а теперь изволь идти вперед. Кто знает, на что это вам может пригодиться». — «Старуха! Совести у тебя нет!» — воскликнул граф и хотел сбросить с себя узел, но все его усилия были напрасны: узел так крепко держался на его спине, словно прирос. Как ни вертелся граф, как ни крутился, но никак не мог его с себя сбросить.
А старуха-то над ним смеялась и попрыгивала вокруг него на своей клюке. «Не извольте гневаться, любезный господин, — приговаривала она, — ведь вы вот покраснели в лице, как рак печеный! Извольте-ка нести вашу ношу с терпением! Ну, а когда придем домой, так я не поскуплюсь дать вам на чаек». Что оставалось графу делать? Он должен был примириться со своей судьбой и терпеливо тащиться вслед за старухой. Она между тем становилась все проворнее да проворнее, а его груз становился все тяжелее и тяжелее.
И вдруг старуха остановилась, вспрыгнула на узел и преспокойно на него уселась. Несмотря на то что она была сухая, как хворостина, вдруг оказалась тяжелее всякой толстой деревенской девки. Колени у юноши задрожали, он стал приостанавливаться, а старуха давай его хлестать то прутом, то крапивой по ногам. Не переставая охать и кряхтеть, поднялся он на гору и наконец добрел до дома старухи как раз в то время, когда уже готов был упасть.
Когда гуси завидели старуху, они стали взмахивать крыльями, вытягивать вперед шеи и побежали к ней навстречу с веселым гоготаньем. Позади стада с хворостиной в руках шагала какая-то пожилая и неуклюжая баба, высокая и здоровенная, но безобразная, как ночь.
«Матушка, — обратилась она к старухе, — с вами, наверное, что-то случилось, раз вы так запоздали?» — «Ничуть не бывало, доченька, — возразила ей старуха, — со мной ничего дурного не случилось. Напротив: вот этот милый господин взялся даже тащить на себе мою ношу; мало того, когда я устала, он еще и меня взвалил себе на спину. Притом же и дорога ничуть нам не показалась длинной, всю дорогу мы смеялись и шутили».
Наконец старуха сползла у графа со спины, взяла и узел свой, и корзины, посмотрела на него весьма дружелюбно и сказала: «Вот теперь присядьте здесь на скамейку у дверей и отдохните. Вы честно заработали награду за свой труд, и вы ее получите».
Потом она обратилась к гусятнице и сказала: «Войди-ка в дом, доченька; неприлично тебе здесь одной оставаться с молодым господином. Не надо масла подливать в огонь… Пожалуй, еще влюбится в тебя». Граф и сам не знал, что ему делать: плакать или смеяться? «Вот сокровище-то! — подумал он. — Да будь она даже и на тридцать лет моложе, она бы не смогла тронуть мое сердце». Между тем старуха ласкала и гладила своих гусей, как милых деток, и затем вошла в дом со своей дочерью; а юноша растянулся на скамье под дикой яблоней.
В воздухе было тепло и приятно; кругом простиралась зеленая широкая лужайка, усеянная синими и желтыми цветами, а посреди лужайки бежал светлый ручей, сверкая на солнце; и белые гуси двигались тут же взад и вперед либо полоскались в воде.
«Тут очень мило, — подумал граф, — но только я так устал, что глаз разомкнуть не могу: дай-ка я посплю немного. Лишь бы только не поднялся ветер и не унес мои ноги — они у меня словно ватные…»
Поспав немного, он был разбужен старухой. «Вставай, — сказала она ему, — ты здесь не можешь оставаться. Правда, тебе от меня весьма солоно пришлось, но все же ты жив остался… Теперь хочу отдать тебе награду. В деньгах и во всяком добре ты не нуждаешься, поэтому вот тебе нечто иное. — И сунула ему в руку кружечку, целиком вырезанную из изумруда. — Храни это бережно, — добавила она, — в этом твое счастье».
Граф вскочил на ноги, чувствуя себя опять сильным и бодрым, поблагодарил старуху за ее подарок и пустился в путь-дорогу, даже не подумав оглянуться на дочку старухи.
Уж он порядочный кусок пути прошел, а издали все еще доносился до него веселый крик гусей.
Граф три дня блуждал по лесной глуши, прежде чем из нее выбрался. Затем пришел он в большой город. Никто его там не знал, поэтому его привели в королевский замок, в зал, где король и королева сидели на троне.
Граф опустился на колено, вынул изумрудный сосуд, подаренный ему старухой, и положил его к ногам королевы. Та приказала ему встать и подать себе эту драгоценную безделушку. Но едва только она открыла этот сосуд и в него заглянула, как упала на землю замертво.
Графа схватили королевские слуги и собрались вести его в темницу, но королева открыла глаза и приказала его освободить. «Все выйдите отсюда вон, — сказала она, — я должна переговорить с ним наедине».
Оставшись наедине с графом, королева рассказала такую историю: «Что мне блеск и почести, меня окружающие, когда я каждое утро пробуждаюсь с печалью и заботами! У меня было три дочери, и младшая из них была так прекрасна, что весь свет почитал ее за чудо. Бела, как снег, румяна, как зорька, и волосы ее блистали, как лучи солнца. Когда она плакала, из ее глаз не слезы капали, а жемчуг выкатывался и драгоценные камни.
Когда ей минуло пятнадцать лет, король призвал всех трех сестер к своему трону. И посмотрели бы вы, как все были поражены, когда вошла моя младшая дочь — словно солнышко на небо выкатилось!
Король же сказал: “Дочери милые! Не знаю я, когда настанет мой последний час, но я хочу сегодня же определить, что каждая из вас должна будет получить по смерти моей. Знаю, что все вы меня любите, но той, которая из вас более всех любит, — той и достанется лучшая доля. — И потом добавил: — Не можете ли вы мне выразить словами, насколько каждая из вас меня любит? По вашим речам я ознакомлюсь и с тем, что вы думаете”.
Тогда старшая сказала: “Люблю отца моего так же, как сладчайший сахар”.
Другая сказала: “Люблю отца, как самое лучшее из моих платьев”.
А младшая молчала.
Отец и спросил ее: “Ну, а ты, любимое мое дитятко, ты как меня любишь?” — “И сама не знаю, — ответила она, — и даже не могу ни с чем сравнить свою любовь”.
Но отец настаивал, чтобы она выразилась определеннее. Тогда она сказала наконец: “И самое лучшее блюдо мне без соли не вкусно — вот и отца я тоже люблю, как соль!”
Услышав это, король пришел в ярость и сказал: “Если ты любишь меня настолько лишь, насколько любишь соль, так и за любовь твою я награжу тебя одной солью”.
И разделил королевство пополам между двумя старшими дочерьми, а младшей приказал навязать на спину мешок с солью, и двое слуг должны были вывести ее в дремучий лес.
Мы все за нее просили и молили, — продолжала рассказ королева, — но гнев короля нельзя было ничем смягчить. Как она, бедняжка, плакала, когда должна была покинуть дом! Вся дорога ее была усеяна тем жемчугом, который у нее из глаз выкатился.
Вскоре после этого король раскаялся в своем жестокосердии, приказал разыскать свою дочь, но никто во всем лесу не смог ее найти.
Как я подумаю, что ее, может быть, растерзали дикие звери, то не знаю, куда деваться от печали; иногда, впрочем, я утешала себя надеждой, что она еще жива и укрылась где-нибудь в пещере или нашла себе приют у сострадательных людей. Но представьте себе, что, когда я вскрыла ваш изумрудный сосудец, в нем я увидела жемчужину, такую же точно, какие вместо слез падали из глаз моей дочери, и потому вы можете себе вообразить, как сжалось при этом мое сердце! Скажите, как эта жемчужина попала в ваши руки?»
Граф рассказал королеве, что сосудец он получил от старухи в лесу, которая показалась ему ведьмой, но младшую королевну ему не довелось увидеть, и ничего о ней он не слышал.
Король и королева решили тогда посетить старуху. Они предполагали, что там, где оказалась жемчужина, они смогут получить сведения и о своей дочери.
Старуха сидела в своей глуши за прялкой и пряла. Становилось уже темно, и лучина, горевшая у очага, проливала свет очень скупо. Вдруг послышались крики гусей, возвращавшихся с пастбища, и вскоре в избу вошла и ее дочка. Старуха почти не обратила на нее внимания и едва кивнула головой в ее сторону.
Присела дочь на лавку, взяла свою прялку и так проворно стала сучить нитку, словно молоденькая девушка. Так и сидели мать с дочкой дома, не говоря ни слова.
Наконец что-то зашуршало за окном, и два огненных глаза заглянули в избу. Это была старая ночная сова, которая трижды крикнула: «Угу!» — и исчезла. Старуха только повела глазами вверх, потом проговорила: «Пора тебе, дочка, выйти… Ступай на свою работу».
Та поднялась, и вышла, и пошла по лугам дальше и дальше в самую долину. Наконец подошла она к колодцу, у которого росли три старых дуба. Между тем луна поднялась из-за горы, большая и круглая, и стало так светло, что иголку на земле отыскать было нетрудно.
И вот дочка скинула кожу, прикрывавшую ее лицо, нагнулась к колодцу и стала из него умываться. Умывшись, она и кожу с лица окунула в воду, а потом разложила ее на лугу, чтобы она могла высохнуть и побелеть при лунном свете.
Но как же она изменилась! Надивиться на нее было невозможно! Как только скинула с головы беспорядочную копну накладных волос, пряди ее собственных золотистых волос, блиставших, как солнечные лучи, рассыпались и покрыли ее всю, словно плащом. Только очи ее, что звездочки, мерцали из-под этого покрова волос, да щечки горели ярким румянцем. Но красавица была печальна. Присела она у колодца и стала плакать: слезы одна за другой выкатывались из ее глаз и среди золотистых прядей падали на землю. Так сидела она и, вероятно, еще долго так просидела бы, если бы не услышала шорох и треск в ветвях ближайшего дерева.
Она вскочила тотчас, как серна, заслышавшая выстрел охотника. Луну как раз в это время затянуло черным облаком, и в то же мгновение красавица снова скользнула в свою старую кожу и исчезла бесследно.
Дрожа как осиновый лист, побежала она обратно к дому. Старуха стояла на пороге, и, когда девушка хотела ей рассказать о случившемся, та только ласково посмеялась и сказала: «Я уже все знаю».
Повела она девушку в избу и вставила новую лучину в светец, но после уже не села за свою прялку, а вытащила метлу и стала подметать и убирать. «Все должно быть здесь чисто и опрятно», — сказала старуха девушке. «Но зачем же вы, матушка, вздумали убираться в такое позднее время? — спросила девушка. — Что у вас на уме?» — «А знаешь ли ты, какой час наступает?» — спросила старуха. «Да еще полночи нет, но уже близко…» — «А ты о том не вспомнила, что три года тому назад в этот самый день ты ко мне пришла? Теперь твое время минуло, и ты не можешь долее у меня оставаться».
Девушка перепугалась и сказала: «Ах, милая матушка, неужели вы меня хотите отвергнуть? Куда же я денусь? У меня ни друзей, ни родни… Где я голову преклоню? Я все исполнила, что вы от меня требовали, и вы всегда были мной довольны, не отвергайте же меня!»
Старуха не хотела рассказывать девушке о том, что ее ожидает, и только проговорила: «Мне тут недолго быть; и как я отсюда уберусь, все в доме должно быть чисто, а потому не удерживай меня в моей работе. А о своей судьбе не заботься: ты найдешь себе кров для житья, и при той награде, которую от меня получишь, ты будешь довольна своей судьбой». — «Да скажите же мне, чего я должна ожидать?» — продолжала допрашивать девушка. «Еще раз говорю тебе: не мешай мне в работе. Ни слова больше! Ступай в свою комнату, сними кожу с лица, надень то шелковое платье, которое было на тебе, когда ты ко мне пришла, и жди в своей комнате, пока я тебя не кликну».
Но вернемся к королю и королеве, которые пустились в дорогу вместе с графом, чтобы разыскать старуху в ее далекой глуши.
Граф ночью от них отстал и принужден был дальше следовать один. На другой день ему показалось, что он попал на правильную дорогу. Он пошел дальше и шел до наступления темноты, а как совсем стемнело, залез на дерево и там задумал переночевать, опасаясь заблудиться в темноте.
Когда взошла луна, он увидел женскую фигуру, медленно спускавшуюся с горы. Хотя у нее не было хворостины в руках, однако же он легко признал в этой женщине ту гусятницу, которую уже ранее видел у дома старухи.
«Ого! — воскликнул он. — Вон она и сама идет! Ну, коли одна ведьма у меня в руках, так и другая от меня не уйдет!» Но как же он изумился, когда она подошла к колодцу, скинула с себя кожу и стала мыться, когда рассыпались по плечам ее золотистые волосы и она предстала перед ним такой невиданной красавицей!
Граф едва осмеливался переводить дыхание, но все же старался рассмотреть незнакомку из-за листвы как можно лучше. И он сам не знал: потому ли, что он чересчур перегнулся, или по другой причине, но только под ним вдруг хрустнула ветка, и в ту же минуту девушка скользнула в свою кожу, легче серны сорвалась со своего места, и так как в это время месяц заволокло тучами, мигом скрылась с глаз.
Едва она исчезла, как граф уже спустился с дерева и поспешил ей вслед.
Немного погодя он в темноте увидел, что по лугу бредут две другие человеческие фигуры. То были король и королева, они издали увидели, как мерцал огонек в избушке старухи, и шли на этот свет.
Граф рассказал им, какую девушку видел у колодца, и они нисколько не усомнились в том, что это была их пропавшая дочь. С радостным чувством пошли они дальше и вскоре пришли к избушке: вокруг нее сидели гуси рядами, подвернув головы под крылья, и спали, и ни один из них не шевельнулся.
Заглянули они в окошечко и видят: сидит старуха за прялкой и прядет, покачивая головой и не оборачиваясь. Девушки же они там не увидели. Наконец пришельцы решили тихонько постучаться в окошечко. Старуха как будто их поджидала — она встала со своего места и весьма приветливо крикнула: «Входите, входите, я уж о вас знаю».
Когда они вошли в комнату, старуха сказала: «Вы бы могли себя избавить от дальнего пути, кабы три года тому назад не прогнали из дома свое дитя, доброе и любящее. С ней никакого зла не приключилось: ей пришлось только три года сряду гусей пасти; ничему дурному она за это время не научилась и сохранила свое сердце в чистоте. А вы сами уже достаточно наказаны тем страхом за ваше детище, который вы пережили». Потом она подошла к двери смежной комнаты и крикнула: «Выходи, доченька!»
Дверь отворилась, и королевна вышла оттуда в своей шелковой одежде, с рассыпанными по плечам золотистыми волосами и ясными очами — словно ангел слетел с неба. Она подошла к отцу и матери, бросилась им на шею и поцеловала их, и все расплакались от радости. Молодой граф стоял с ними рядом, и когда королевна его увидала, то, сама не зная почему, зарделась, как роза.
Король сказал дочери: «Милое дитя мое, свое королевство я разделил. Что могу я тебе дать?» — «Ей ничего не нужно, — сказала старуха. — Я отдам ей те слезы, которые она из-за вас выплакала: чистый жемчуг, даже еще получше того, что в море находят! На этот жемчуг все ваше королевство купить можно! А еще в награду за ее службу я дарю ей мой домишко».
Сказав это, старуха исчезла, а в стенах раздался треск, и когда король с королевой и с графом оглянулись, то увидели, что избушка успела превратиться в великолепный дворец, в котором слуги, суетясь и бегая, накрывали и готовили королевское пиршество…
Сказка на том не кончается, но у моей бабушки, которая мне эту сказку рассказывала, память ослабела, и она все остальное забыла.
Я все же думаю, что прекрасная королевна вышла замуж за графа, что они вместе остались в замке и жили в полном счастье, пока Богу было угодно.
Были ли те белоснежные гуси, что паслись у домика, девушками (это я говорю никому не в обиду!), которых старуха к себе приняла, и получили ли они вновь свой человеческий образ, остались ли у молодой королевны в служанках — того доподлинно я не знаю, однако предполагаю, что так и было.
Несомненно только то, что старуха была не ведьма, как думали люди, а ведунья. И наверное, это она при рождении даровала королевне способность ронять из глаз не слезы, а жемчужины. Нынче этого не бывает, а то бедные скорехонько разбогатели бы.