Как Фэт-Фрумос солнце освободил

А муж говорит:

— Не плачь, голубка, не горюй. Не один я иду, человек, мо­жет, сорок гуртом сбиваются. И решили мы твёрдо: либо добу­дем солнце, либо головы сложим.

С теми словами и отправился он в дальний путь: неведомо куда, а ведомо зачем.

Знала жена, когда муж ушёл, а когда назад вернулся, не до­велось ей узнать. И никто другой не узнал, потому что вовсе не вернулся тот человек, да и те, кто с ним пошёл, тоже не верну­лись. Словно в тёмную воду канули.

Осталась женщина одна-одинёшенька. Говорится так, а вышло не совсем так. Потому что вскоре родился у неё сын. Дали ему имя Ион, а мать звала его ласково Ионикэ. И такой удивительный паренёк был этот Ионикэ, что к полудню сам выполз из плетёной камышовой люльки, а к вечеру заговорил.

Мать на него нарадоваться не могла, иначе как сынок-кра­савец не называла. Вот и получилось, что Ион стал зваться Ионикэ Фэт-Фрумос, что по-нашему, по-молдавски, и зна­чит сынок-красавец.

Трёх лет не прошло, как Ионикэ Фэт-Фрумос принялся ма­тери во всём помогать, хозяйничать в доме. Руки у него золо­тые, усердия не занимать, да что толку?! По-прежнему бьются они с матерью в нужде, как рыба на суше.

И вот однажды спросил Ионикэ Фэт-Фрумос:

— Скажи, мать, как вы с отцом жили. К какому делу он руки прикладывал? Может, и я тем делом займусь, легче нам будет из бедности выбиться.

— Ох, Ионикэ, за что только твой отец не брался! Недоедал, недосыпал, всё боялся работу из рук выпустить. А всё равно не лучше, чем сейчас, жили. Порой ни крошки хлеба, ни кру­пинки соли в доме не сыщешь.

— А что с отцом сталось? — опять спрашивает Ионикэ.

Заплакала тут женщина так горько, как в тот час, когда с мужем расставалась:

— Лучше бы ты не спрашивал меня, мой Фэт-Фрумос, мой сынок-красавец! Если пойдёшь ты по той дороге, что отец по­шёл, мне сердце пополам разрежешь. Ничего я тебе не скажу.

Опечалился Фэт-Фрумос:

— Неужели отец на злое дело решился?

— Что ты, что ты! — закричала мать. — Он людям добра хотел, за них и пропал. Пошёл искать свет и сгинул во тьме.

Не хотела бедная женщина говорить, а всё рассказала. Чего она боялась, то и вышло. Запали Ионикэ Фэт-Фрумосу в душу думы отца, слова матери — про ясное солнце, что всю землю осветить и обогреть может. И сказал он себе так: «Подрасту ещё немного, наберусь сил и пойду искать солнце. И пусть, пока я ищу, ржа железо съест, гниль дерево в труху превратит, капля камень сточит — всё равно я от своего не от­ступлюсь. Найду и выпущу солнце!»

Работает Ионикэ — о солнце думает. Спит — солнце ему во сне видится. Сама собой сложилась у него песня. Куда ни пойдёт, что ни делает — эту песню поёт:
Украли солнце драконы —

Свет зате́мнился белый.

Поломает драконьи законы

Только сильный и смелый.

Только герой беззаветный

Выпустит солнце в небо.

Вдоволь всем будет света,

Счастья, тепла и хлеба.

Вот подрасту немного —

Сил и ума прибавится —

И в дорогу, дальнюю дорогу

Мне настанет черёд отправиться.

Однажды собирал Ионикэ в лесу хворост. Темно в лесу, тихо, даже птицы не поют. Один Ионикэ поёт свою песню, и звонкий его голос далеко разносится.

Как раз в ту пору проезжал по дороге царь той страны, по прозванью Чёрный. Куда ехал царь, он сам знал, нам не рас­сказывал. А песню услыхал. Велел он своим слугам, что стояли на запятках кареты, привести к нему певца. Принялись слуги по тёмному лесу с Фэт-Фрумосом перекликаться: «Эй, эй! Гей да гей! Да где ты?» — «Да здесь я!»

Пока перекликались, пока искали, пока шли к карете, царь Чёрный сидел на мягких подушках и раздумывал: «Всё у меня есть, чего душе угодно и чего сердце желает. Одного только солнца нет. Завладеть бы солнцем, стал бы я самым могуще­ственным, весь бы мир себе покорил!»

Тут слуги с мальчиком подошли. Царь спрашивает:

— Это ты пел?

— Я пел.

— А кто тебя такой песне научил?

— Сам я её сложил, сам и пою. Что в песне поётся, то я и задумал.

Не видит царь, с кем говорит, а по голосу слышит, что маль­чик перед ним, лет ему этак с пятнадцать.

— Как тебя зовут? — спрашивает царь.

— Зовут Ионика, прозывают Фэт-Фрумос.

— Ну вот что, Ионика, — говорит царь Чёрный, — коли ты и вправду задумал солнце с его светом и теплом освободить, возьму я тебя во дворец. Будешь там жить, на царских хлебах сил набираться. Ну, пойдёшь со мной?

— Да я пошёл бы, — отвечает Ионика, — жалко мать одну оставить. Будет она меня искать по всем дорогам и тропам, от горя и тоски изведётся.

— За чем дело стало? — говорит царь. — Возьмём и мать во дворец.

Царь Чёрный посадил Ионика Фэт-Фрумоса в карету, а слуг послал за его матерью.

Скоро вернулись слуги во дворец, сказали так:

— Не пошла с нами твоя мать, Ионика. Велела тебе пере­дать низкий поклон и ещё сказала, что всю жизнь мужа ждала, а теперь тебя ждать будет в родной хате.

Пожил Ионика Фэт-Фрумос во дворце сколько-то вре­мени. Заиграла в нём сила. Ребром ладони ударит по скале — надвое скалу расколет. Сожмёт булыжник — песок из кулака сыплется. А уж подкову узелком завязать — это он ни за что считает.

Тут понял Ионика Фэт-Фрумос — пришла ему пора в путь собираться.

Царь Чёрный ему говорит:

— Выбери из царской оружейницы саблю и булаву себе по руке, а на конюшне — коня себе по нраву.

Взял Ионикэ саблю поострее, булаву со стальными шипами потяжелее и отправился на конюшню.

Стоят кони в стойлах сытые, холёные, все жилки под атлас­ной кожей играют. Подошёл Ионикэ Фэт-Фрумос к первому и схватил могучей рукой коня за гриву. Не устоял конь, пал на передние ноги. Фэт-Фрумос рассердился, отшвырнул коня.

— Этот мне в пути не товарищ! С таким солнце не добудешь.

Взялся за второго, и второй рухнул со всех четырёх копыт. Так обошёл Фэт-Фрумос всю царскую конюшню, а всё на­прасно. Ни один конь под его рукой не устоял. Смотрит — ещё конёк в самом углу. Захудалый такой, ростом невелик, грива свалялась.

— Ну этого и пробовать нечего! Жалкая кляча, не по ней плачу, — сказал Ионикэ и хлопнул конька по спине.

А конёк и не шелохнулся. Тянет морду к Фэт-Фрумосу, будто сказать хочет: «Надень на меня узду. Буду тебе верным слугой».

Ну Фэт-Фрумос и надел на него узду.

Встряхнулся конёк — и вот стоит перед Ионикэ огневой скакун, лучше которого на всём свете не сыщешь. Оседлал его Фэт-Фрумос, вскочил в седло. Тут конь заговорил человечьим голосом:

— Как нести тебя, хозяин? Ветром ли мчаться или быстрее мысли лететь?

— Ветер дует-дует да стихнет. Мысль несётся — не остано­вить. Хочу ехать как пристало доброму молодцу.

Пустился конь рысью. Из-под копыт искры летят, путь освещают. Гудит земля, в дальних горах эхо отзывается. Если бы солнце в том краю всходило и заходило, мы бы сказали: скакал Фэт-Фрумос день и ночь и ещё три дня и три ночи. Но не светило солнце на небе, и потому мы так скажем: долго ли коротко ли ехал Ионикэ Фэт-Фрумос, а притомился под ним конь и сам всадник устал. У моста через реку спешился Ионикэ, пустил коня пастись, а сам прилёг отдохнуть.

Только успел задремать, слышит — скачет кто-то на той стороне реки. Вот подъехал к мосту. Стукнул конь копытами о мост, захрапел и назад попятился. Ударил его всадник пле­тью, заругался:

— Ах ты кляча, съешь тебя псы! Хвалился, что никого, кро­ме богатыря Фэт-Фрумоса, не боишься, чего же ты сейчас ис­пугался?

Вскочил тут Ионикэ, через реку голос подал:

— Недаром твой конь испугался. Я Фэт-Фрумос и есть.

Засмеялся всадник так, что мост затрясся и волны по реке заходили.

— Больно ты смел! Не знаешь, видно, с кем говоришь. Я Су­мрак-дракон, что солнце с неба украл и в темницу запер. Уходи с моей дороги, а не то биться будем. Хочешь — на саблях, хо­чешь — на булавах.

Ионикэ Фэт-Фрумос отвечает:

— Острей моей сабли, тяжелей моей булавы на свете не сыщешь. А я хочу в честном бою победить. Давай лучше на по­ясах бороться.

— Давай, — согласился Сумрак и слез с коня.

Стали они бороться. Приподнял дракон Фэт-Фрумоса, размахнулся — Ионикэ по щиколотку в земле увяз. Ионикэ за дракона взялся, пошире размахнулся — дракон Сумрак по колени в землю увяз. Разгорячились бойцы. Ухватил дракон Фэт-Фрумоса покрепче, над головой поднял, завертел, за­крутил и бросил. Вогнал Фэт-Фрумоса в землю по пояс. Тут Фэт-Фрумос совсем разъярился. Перебросил дракона через плечо с такой силой, что дракон по шею в землю ушёл. Выхва­тил Фэт-Фрумос острую саблю и срубил ему голову, ровно ко­чан капусты.

Сделал своё дело Ионикэ Фэт-Фрумос, дальше поехал.

Едет Ионикэ, коня не понукает, да и не придерживает. Ехал, ехал — и опять перерезала ему дорогу река. Можно бы и дальше двинуться — через эту реку тоже мост перекинут, но Ионикэ подумал: «Отдохну, если не помешают. Кто знает, что впереди ждёт? »

Пустил он коня на волю, сам у обочины дороги сел. Спать не спит, песню свою завёл:

Украли солнце драконы —

Свет затемнился белый.

Поломает драконьи законы

Только сильный и смелый…
Последнее слово пропел, слышит — цок, цок! — стучат кон­ские копыта по ту сторону реки. Доскакал чужой конь до мо­ста, захрапел, назад попятился. Не идёт на мост. Всадник бра­нится:

— Ах ты волчья приманка, воронье угощение! И чего ты ис­пугался, облезлая твоя шкура?! Не мне ли нашёптывал, что од­ного бы Фэт-Фрумоса побоялся?! Где же твой Фэт-Фрумос?

— А вот я! — закричал Ионикэ. — Я Фэт-Фрумос, а ты кто такой?

— Я Вечер-дракон, не тебе, букашке, ровня. Дохну разок, всё живое на земле глаза смыкает. А если ты, дурень, вздумал со мной тягаться, давай поборемся.

Стали они бороться. Бились не на жизнь, а на смерть. Зем­ля кругом гудела, под ними расступалась. По щиколотку увяз Фэт-Фрумос, а Вечер-дракон — по колени. Один другому спуска не даёт. Вот дракон Фэт-Фрумоса по пояс в землю во­гнал. Но собрался с силами Фэт-Фрумос, и дракон по шею в землю ушёл. Тут Ионикэ и срубил ему голову, словно спелую дыню.

Напился Фэт-Фрумос воды из речки, коня напоил, и по­ехали они дальше.

Проехали лесом, частым, что гребень, по долине, ровной, как столешница. Перебрались через горы, что, как пики, в небо вонзаются, и остановились у третьей реки, у третьего моста. Только спешился Ионикэ Фэт-Фрумос, а уже кто-то к мо­сту подъезжает. Конь под тем всадником захрапел и попятился. А верный конь Фэт-Фрумоса вперёд ступил и тихонько сказал хозяину:

— Те битвы — не битвы. Впереди настоящая битва. Сам Полночь-дракон на тебя идёт. Только не бойся — он тьму за­щищает, а ты за свет бьёшься, тебе и победа достанется.

Правду говорил конь — страшный бой разгорелся. С пер­вого удара Полночь-дракон Фэт-Фрумоса по грудь в землю вогнал. Но и Фэт-Фрумос в долгу не остался. Схватил дракона
за пояс, вколотил его в землю по самую шею. Только взмахнул саблей, чтобы дракону голову срубить, а тот землю вокруг себя раскидал, выбрался из ямы, опять на Фэт-Фрумоса бросил­ся. Долго так бились. То один верх берёт, то второй. А всё друг друга одолеть не могут.

Иссякла у Фэт-Фрумоса сила, да и у дракона её не больше осталось. Повалились оба в разные стороны, лежат, еле дух пе­реводят.

Вдруг слышат — сильные крылья воздух со свистом рассе­кают. Это коршун прилетел, кружит над ними, добычу высма­тривает.

— Коршун, коршун! — закричал Полночь-дракон. — Окропи меня водой, чтобы силы ко мне вернулись. Убью я Фэт-Фрумоса, останки тебе брошу.

— Братец коршун! — закричал Фэт-Фрумос. — Окропи меня водой, чтобы силы ко мне вернулись. Убью я дракона, выпущу солнце. Будешь ты парить в голубом небе, в золотых лучах греться.

Пал коршун на тёмную реку, зачерпнул крылом воду, окро­пил Фэт-Фрумоса. Второй раз к воде спустился — из клюва Фэт-Фрумоса напоил.

Двойная сила в тело Ионикэ влилась. Вскочил он на ноги и рассёк дракона пополам.

А коршун всё кружит над полем битвы, вверх не поднимает­ся, вниз не спускается.

Фэт-Фрумос ему крикнул:

— Спасибо тебе, братец коршун! Ешь теперь досыта. А я дальше поеду. Моё дело сделано.

— Ещё не сделано твоё дело, — отвечает коршун. — Вот ког­да с неба солнце засияет, а ты домой к матери вернёшься, тогда и будет сделано дело.

— Верно ты сказал, — говорит Ионикэ Фэт-Фрумос. — Ты по всему миру летаешь, не знаешь ли, где спрятано солнце?

— Знать не знаю, а догадку имею, — отвечает коршун. — Поезжай вперёд. Там замок стоит, в замке живёт мать драко­нов со своими тремя невестками. Не иначе как солнце у них в подземелье спрятано. И ещё тебе скажу: чтобы силу побороть, у тебя сила есть, а вот с хитростью силой не сладишь. Больно ты душой прост.

Тут отозвался верный конь Фэт-Фрумоса:

— А хитрости у меня хватит!

— Ну, коли так, доброго вам пути! — крикнул коршун.

Поехали дальше. Ехали-ехали и заехали в густой-прегустой лес. Корни деревьев, что змеи, по земле вьются, ветви, как лапы, за одежду хватают, колючки, словно когти, в тело впива­ются. Ни пройти, ни проехать.

Остановился верный конь и сказал:

— Вырви волосок из моей гривы, повяжи вместо пояса — кем захочешь, тем и станешь. Дальше только мухе пробраться можно. Так стань же ты мухой!

Послушался Фэт-Фрумос коня: как тот велел, так и сделал. И вот уже нет Ионикэ Фэт-Фрумоса — летит по лесу муха, летит, жужжит. Подлетела муха к замку, облетела кругом три раза — двери заперты, окна заперты, нигде и малой щели не сыщешь. Тог­да муха через дымоход в замок пробралась. Примостилась на балке, стала смотреть и слушать.

Сидят за столом четыре драконши — старая мать драконов да три её невестки: жена Сумрака, жена Вечера и жена Пол­ночи-дракона. Все четыре такие страшные с виду, что и опи­сывать их не стоит. А не то ещё ночью приснятся, ну их совсем!

Мать драконов говорит:

— Где-то мои сыны? Куда бы они ни поехали, где бы ни были, я всегда слышу, как копыта их коней цокают. А теперь тихо всё, сколько ни прислушиваюсь. Ох, невестушки, не беда ли моих сынов, ваших мужей, постигла?!

— Что ты, матушка! — отвечают невестки. — Сильнее на­ших мужей никого на свете нет. Кого им бояться?

— Фэт-Фрумоса, — говорит мать драконов. — Ему на роду написано солнце из неволи вызволить.

Тут ответила ей жена Сумрака-дракона:

— Будь проклят этот Фэт-Фрумос! Если и вызволит он солнце, не долго на него налюбуется. Полечу я вперёд, обер­нусь на его пути колодцем с отравленной водой. Выпьет он гло­ток, закроет глаза навеки.

— Ну а я, — подхватила жена Вечера, — стану на его пути яблоней с отравленными яблоками. Надкусит Фэт-Фрумос одно — навеки руки на груди сложит.

— И я не отстану, — сказала жена Полночи-дракона. — Сделаюсь лозой с отравленными кистями винограда. Съест ви­ноградинку Фэт-Фрумос — тут для него солнце и закатится.

— Ох, ох, невестки, не к добру вы расхвастались. Сходите- ка лучше в подземелье, поглядите, цело ли солнце.

Поднялись с места драконши, пошли в подземелье. Муха за ними полетела.

Стоит в подземелье кованый сундук, из щёлочки яркий лу­чик пробивается. Драконши и крышку у сундука открывать не стали.

— Тут солнце! Никуда не делось. Всё матушка страхи себе придумывает.

Сказали так друг другу и пошли прочь. А муха в подземе­лье осталась. Переждала чуть, ударилась о землю — сделался Фэт-Фрумос снова человеком. Бросился к сундуку, приоткрыл тяжёлую крышку.

Вылетело из того сундука солнце — так в лицо Фэт-Фрумо- су жаром и пахнуло. Чуть он не ослеп.

А солнце прожгло дубовые двери подземелья и прямо в небо взлетело. Осветило весь мир щедрыми лучами. Всё что ни есть живого на земле вверх посмотрело. А там, вместо чёрного, — голубое и белые облачка по голубому плы­вут. Запели птицы, и люди запели. Чужие друг друга обнима­ют, словно братья. Скачут солнечные зайчики по воде, дети смотрят на них и смеются. Цветы венчики навстречу солнцу раскрыли, листья на деревьях шелестят — тепло ловят. Никогда такого счастья на земле не было!

Только царь Чёрный рассердился. Мечтал царь, что ему одному солнце достанется — даром, что ли, он Фэт-Фрумоса кормил и поил. Залез царь на крышу своего дворца, протянул руки — чуть-чуть солнце не схватил. Принялся подпрыгивать, да и свалился с крыши. Тут ему и конец пришёл.

А что же, сказка про славного Фэт-Фрумоса забыла? Да нет, не забыла. Освободил солнце Ионикэ Фэт-Фрумос, вслед за ним из подземелья выбежал, сел на своего верного коня, об­ратной дорогой поехал.

Долго ли, коротко ли ехал, а солнце печёт — и радостно и жарко с непривычки. Пить захотелось — сил нет. Видит — у дороги стоит колодец, вода в нём прозрачная, что горный хру­сталь. Только хотел Ионикэ зачерпнуть горстью, да вспомнил, что говорила жена Сумрака-дракона. Размахнулся Фэт-Фру­мос саблей, ударил по срубу. Заструилась из колодца не вода, а чёрная змеиная кровь. Фэт-Фрумос дальше поехал.

Может, полдороги проехал, может, меньше. Пить ещё больше хочется. А тут стоит у дороги яблоня — листья зелёные, яблоки румяные и такие на вид спелые, что сами в рот просят­ся. Но Фэт-Фрумос решил сперва с саблей посоветоваться. Ударил острым лезвием под корень яблони. Повалилась ябло­ня с шипением и хрипом. Вот уж не яблоня это — издохшая драконша, жена Вечера-дракона.

Едет Ионикэ Фэт-Фрумос, усмехается, всё наперёд знает. Увидел лозу с виноградными кистями, и раздумывать не стал. Рубанул сплеча по лозе — третью драконшу убил.

Теперь конец не конец, а к концу близко. Осталась только мать драконов. Оглянулся назад Фэт-Фрумос, так и есть — наползает чёрная туча, молнии из неё блещут. Пригляделся Ионикэ — да это мать драконов его догоняет. Пасть разинула, одна челюсть в небо упирается, другая челюсть землю задевает, изо рта пламя пышет.

Пришпорил Фэт-Фрумос коня, а его и пришпоривать не надо. Понёсся конь быстрее мысли, вмиг очутился у старой кузницы, что стояла при дороге. Так и влетел туда Фэт-Фрумос на коне. И как раз вовремя, потому что мать драконов до­гнала и чуть Фэт-Фрумоса вместе со скакуном не проглотила.

Ионикэ захлопнул дверь, засовы задвинул А мать драконов снаружи лютует. То лапой по крыше ударит, то головой о двери колотится. Но кузница как стояла, так и стоит. Крепки двери, надёжны запоры.

Видит мать драконов, что ничего она так не добьётся, на хитрость пустилась. Заговорила сладким голосом:

— Ион, Ионикэ, славный Фэт-Фрумос! Дай на тебя хоть в щёлочку поглядеть. Каков ты есть, что хитрее моих невесток, сильнее моих сыновей оказался. А больше мне ничего и не надо.

— Отчего ж, погляди, — говорит Фэт-Фрумос. — Сейчас я тебе покажусь.

А сам раздул горн, накалил докрасна булаву со стальными шипами и пробил в стене дыру. Мать драконов обрадовалась, просунула в дыру голову, разинула пасть, чтобы Фэт-Фрумоса проглотить. Отскочил Ионикэ в сторону, вместо себя раска­лённую булаву подставил. Как проглотила её мать драконов, сразу же из неё дух вон. Растворил широкие двери кузницы Фэт-Фрумос, смот­рит — исчезла туча, солнце в чистом небе ещё ярче сияет.

Поехал Ионикэ Фэт-Фрумос по родной земле. Люди его встречают, поклон отдают, спасибо говорят. Вот, наконец, и село, где он жил, и родная хата. Выбежала старая мать, обня­ла своего Ионикэ и заплакала. И были это последние её слёзы, потому что с того дня ничего, кроме радости, не довелось ей знать. А что же дальше с Ионикэ Фэт-Фрумосом было? Это уж пусть в других сказках рассказывается. Наша и без того длинна.