Кот Котькин

Часть первая
ГОРОД

Цирк

Почти в самой середине нашего большого государства находится большой город.

Почти в самой середине большого города находится большой цирк.

А в самой середине этого большого цирка устроен круглый манеж (иногда его по старинке называют ареной).

И на этом круглом манеже каждый вечер выступают артисты. Они выступают и в дневное время, но только по воскресеньям.

Здесь можно увидеть акробатов, жонглёров, дрессировщиков. И конечно — клоунов.

Клоун

В цирке, да и в городе все очень любили замечательного клоуна, которого прозвали «Жура». Разумеется, он имел настоящее русское имя и фамилию. Однако на цирковых афишах он назывался «музыкальный клоун Жура». Так и мы будем звать его в нашей истории.

…Всё-таки надо объяснить, откуда появилось такое необычное прозвище. Дело в том, что наш клоун чем-то очень походил на журавля. Он был тоненький и высокий; ноги у него длинные-предлинные, шея длинная и даже нос — тоже длинноватый и остренький, как у птицы. Ну, чем не журавль!

А глаза у нашего клоуна были круглые. Ярко-голубые круглые глаза, которыми он смотрел весело и, может быть, чуть-чуть удивлённо. Но каждый, кто хоть раз заглянул в эти глаза, сразу же понимал, что Жура — человек добрый. На редкость добрый. Бесконечно добрый!

Этот клоун замечательно потешал людей. Размахивая длинными руками, словно крыльями, он рассказывал всякие весёлые истории. Высоко подкидывая тонкие ноги, необыкновенно забавно танцевал.

Но всем особенно нравилось, как он играет на глиняной свистульке.

Свистулька

Самая простая, грубо обожжённая деревенская свистулька из самой обыкновенной глины. Издали напоминала она маленькую птичку — что-то вроде воробья или чижика.

Свистулька — если на ней хорошо играть — инструмент замечательный! Что и говорить: прекрасно поёт скрипка, звонко заливается медная труба, далеко слышен бодрый стук барабана… Это всё инструменты серьёзные, без них не обходится ни один оркестр.

А что — свистулька? Так, мелочь какая-то: «фью-фью-фью» да «ти-ли-ли»…

Но когда Жура подносил к губам свою глиняную птичку, из её клювика вылетали вдруг такие нежные мелодии, такие ласковые напевы, что все зрители в цирке — все две тысячи человек! — моментально умолкали.

Это было похоже на чудо. Только что люди хохотали, глядя, как по-журавлиному приплясывает клоун; только что в цирке не было ни одного серьёзного лица; только что гремел оглушительный смех… И вдруг наступала тишина!

Две тысячи человек, как по команде, замирали и даже наклонялись вперёд, чтобы лучше слышать, чтобы не пропустить ни одного звука. Как будто бы клоунская свистулька говорила какие-то чрезвычайно важные вещи, как будто она объясняла то, что люди давно хотели понять.

Мелодия была самая простенькая, но всегда новая, не похожая на вчерашнюю. И каждый мог её сразу же запомнить. И всё было в ней понятно. И почему-то хотелось слушать ещё и ещё. А когда Жура медленно отнимал свистульку от губ, все кричали ему: «Ещё! Ещё сыграйте! Пожалуйста, не останавливайтесь!..»

И клоун уходил за кулисы под долгие дружные аплодисменты.

Ещё про свистульку

Другие артисты — другие клоуны и даже весьма серьёзные музыканты из циркового оркестра — тоже пробовали играть на глиняной свистульке. Иногда у них получалось неплохо. Но с Журой никто сравниться не мог. Только он умел играть так ясно, нежно и понятно. Только во время его игры в огромном цирке становилось совершенно тихо.

«В чём тут дело, в чём секрет?»— спрашивали у Директора цирка.

И Директор (он был чрезвычайно умный человек, который знал решительно всё на свете… но не точно!) отвечал так:

— Секрета вовсе нет. Ведь всякому известно, что чем добрее музыкант, тем лучше его музыка. А наш клоун невероятно добрый. Конечно, и свистулька у него особенная…

— А в чём же её особенность?

— В том, что слепил её знаменитый Профессор чародейства, фокусов и забав, который проживает в деревне Весёлые Горы.

— А где же находится эта деревня?

— Не близко, не далеко. До неё можно доехать на автобусе, но лучше всего туда лететь на самолёте. Там с одной стороны деревни — поля, пашни. А с другой — тайга, дремучий бор. А в том бору — прозрачное озеро. Чтобы замесить глину, Профессор брал воду из этого озера. Поэтому голос у пташки чистый и звонкий. К сожалению, громко играть на ней нельзя. А я лично обожаю громкую музыку — так, чтобы в ушах трещало!

— А кто научил играть вашего клоуна?

— Конечно, тот же знаменитый Профессор, Жура — его любимый ученик!

Джинсовая старуха

Директору всегда хотелось, чтобы на каждом представлении было очень много народу, чтобы все места в цирке были заняты, чтобы весь зал был забит до отказа. Конечно, для этого нужны были самые хорошие артисты.

Но публика ходила в цирк не столько для того, чтобы посмотреть этих самых хороших артистов, но главным образом, чтобы посмотреть и послушать Журу.

Над цирковым входом сияли буквы: «Сегодня и ежедневно!

Музыкальный клоун Жура и его волшебная свистулька! Приходите к нам — слушать, смеяться, мечтать!»

Каждый день, подходя к своему цирку, клоун читал эту светящуюся надпись и чувствовал себя счастливым. Для настоящего клоуна нет в жизни большего счастья, чем радостный смех в зале и доброе внимание публики.

Да-да! Жура был счастлив!

Но вот однажды…

Однажды — это было весной, в конце апреля, — он заметил в первом ряду, в кресле номер семьдесят семь, маленькую старуху.

Худенькая такая, лицо тёмное, смуглое, как будто сильно загорело. Глаза смотрят пронзительно, и в них словно огонёк поблёскивает. Поверх крючковатого носа большие квадратные очки.

Одета старуха была, прямо скажем, не по возрасту: в ярко-синий модный джинсовый костюм со множеством блестящих пуговиц — штук сто пуговиц (а может, и больше!) на куртке, на брюках, спереди, сзади… От этих пуговиц рябит в глазах, до того они блестящие, сверкающие.

Но Жура не из-за пуговиц обратил внимание на эту старуху. Нет, дело тут в другом.

Старуха морщилась, как от зубной боли, когда в полной тишине пела глиняная птичка.

Все, абсолютно все — мужчины и женщины, мальчики и девочки, старики и малыши, военные и школьники — тысяча девятьсот девяносто девять человек — смеются от души, а потом слушают удивительную мелодию. И только одна эта старуха кривится и морщится…

Можно не обращать на неё внимания: что значит одна недовольная старуха в переполненном цирке?

Но Жура был действительно добрейшим человеком и на старуху не обижался, не сердился. Наоборот, он сердился на самого себя.

Он думал: наверное, у несчастной бабушки большая неприятность. И чтобы хоть немножечко развлечься, бабуся забрела в цирк. А вот он — музыкальный клоун, артист — не может помочь ей, не умеет развлечь старого человека. Выходит, он вовсе не такой уж хороший музыкант!..

Так Жура думал о старухе, думал о самом себе. И совсем не думал о той песенке, что высвистывала его глиняная свистулька.

И не заметил, что песенка-то получилась в этот раз не такая задушевная, как обычно.

…Впервые нашего клоуна слушали не очень внимательно. И зрители уходили из цирка чуть-чуть недовольные.

Странный разговор

Но всех недовольнее был сам клоун. Поздно вечером вышел он из цирка расстроенный, сердитый неизвестно на кого… То есть почему же — неизвестно на кого? Конечно, на самого себя!

На улице было темно. Моросил холодный дождь. Фонари отражались в холодных лужах. Неуютная, промозглая погода.

Жура поднял воротник плаща, пониже нахлобучил шляпу — ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал его в такой неудачный вечер.

Он уже повернул в переулок к своему дому, как вдруг за углом увидел… Кого бы вы думали?

За углом его поджидала та самая джинсовая старуха в квадратных очках на крючковатом носу. Во мгле ярко светились металлические пуговицы.

— Извините, молодой человек, — скрипучим голосом сказала старуха. — Но мне нужна кошка!

— Какая кошка? — удивился Жура.

— Ну, не совсем кошка, а, точнее, кот. Рыжий.

— Не понимаю…

— Чего ж тут непонятного? Я, кажется, ясно сказала: отдайте моего рыжего кота!.. Или продайте. За любые деньги.

— За сто рублей? — усмехнулся клоун.

— Какая мелочь!

— А если за тысячу?

— Будьте любезны!.. Отсчитать?

— А за миллион?

— Только поскорее. Мне срочно нужен мой рыжий кот!

— Жаль! — вздохнул музыкант.

— Чего жаль?

— Хорошо бы получить миллион рублей!.. Да вот жаль: нет у меня ни кошки, ни кота. Ни рыжего, ни серого. Ошиблись, бабушка: кошек не держу.

— Странно… — старуха покрутила головой, словно нюхала воздух. — Тут ошибки быть не должно — я чую, что рыжий кот где-то поблизости. Что ж, не хочешь отдать, не хочешь продать— пеняй на себя, журавлиная нога!

Она круто повернулась. Пуговицы сверкнули, как молния. И ничего нельзя было разглядеть вокруг… Клоун зажмурил глаза… А когда открыл — в переулке никого не было.

На другой вечер в цирке

Представление началось как обычно: выступали акробаты, жонглёры, наездники…

Наконец публика дождалась: «Выступает знаменитый лирический клоун, неповторимый и единственный Жура!»

Он весело выбежал на манеж в своих неуклюжих красных ботинках, уселся на бархатный барьер и долго-долго с огромным удовольствием разглядывал зрителей в зале. Он так простодушно радовался этой милой публике! Он просто не мог поверить, что здесь собралось столько прекрасных людей! Он удивлялся! Он поражался! Он ликовал!

От немыслимой радости клоун поднялся с барьера и взмахнул руками. Потом он стал пританцовывать… Прыгать! Высоко прыгать! Он даже сделал сальто — в воздухе перевернулся через голову! Казалось, его длинные несуразные ноги, и руки вот-вот перепутаются между собой, и он сейчас грохнется, растянется на манеже. Но это только казалось! «Ах, какой он ловкий! Какой сильный и умелый!» — восхищались зрители.

А клоун вдруг замер, как журавль, на одной ноге… Вот он стал чрезвычайно серьёзным и, запрокинув голову, уставился взглядом в одну точку — куда-то вверх, под самый купол цирка… Да-да! Всем показалось, что он смотрит сквозь бетонный купол и видит звёзды на небе: далёкие звёзды — яркие, чистые…

Медленно погасли белые цирковые прожекторы. Густой тёмно-фиолетовый свет поплыл над манежем. И длинная неуклюжая фигура с поджатой ногой сделалась похожей на знак скрипичного ключа.

И наступила такая тишина, что слышно было, как на манеже шуршат опилки. Вот появилась глиняная свистулька… Вот она приблизилась к губам… Вот артист легко вздохнул… Вот началась мелодия…

— Остановите музыку! — внезапно взвизгнули из первого ряда. — Остановите музыку! Прошу вас я!

На сиденье кресла номер семьдесят семь стояла и топала ногами маленькая вертлявая девчонка в ярко-синем джинсовом костюмчике. Сто пуговиц (а может, и больше!) блестели на куртке и брюках.

Глиняная птичка, словно поперхнувшись, мгновенно умолкла. Снова вспыхнули белые прожекторы. Публика зашумела.

А джинсовая девчонка в три прыжка перемахнула со своего кресла на манеж, подскочила к клоуну и вполголоса пискнула:

— Дяденька, отдай рыжего!

— Какого рыжего?

— Кота!

— Нет у меня кота!

— Ой, смотри, дядя, пожалеешь!.. Ахалай-махалай!

Все, кто был в цирке, во все глаза глядели на манеж, но, честное слово, никто не заметил — когда и как в руках этой девчонки появилась большущая рогатая электрогитара…

Ручаюсь, что вы никогда не видели такого жуткого инструмента. Он весь был сделан из ослепительно-холодной стали. Издали казалось, что девчонка держит в руках не электрогитару, а глыбу льда. И в этот лёд, словно острый кинжал, вонзился широкий гриф, на котором были натянуты не шесть, не семь, а тридцать три стальных струны!

Жура растерянно держал свою бедную свистульку. А девчонка резко повернулась и как будто случайно ударила кинжальным грифом по свистульке… Бедная глиняная птичка раскололась на мелкие кусочки. И осколки эти…

Нет, вы не угадали: осколки не разлетелись по белу свету, как разлетелись зеркальные осколки в знаменитой сказке. Они лежали на манеже, а джинсовая девчонка, как безумная, скакала и втаптывала их в опилки.

Гитарная сталь завывала, ревела, громыхала… Мелодии, конечно, не было никакой. Басовые струны гремели твёрдо, ритмично — подобно ударам дьявольского барабана. Воздух дрожал…

И вот уже зрители в самых дальних рядах, оглушённые, заворожённые этой чудовищной нездешней музыкой, стали постукивать каблуками в такт гитаре — всё громче, всё чётче!.. Вот и средние ряды грохнули ногами об пол!.. А вот и первые тоже начали сходить с ума… Гул и дрожь повисли в воздухе — будто могучий реактивный самолёт кружился над манежем и зрителями.

В это невыносимое гудение, в этот топот и грохот врезался пронзительный девчонкин визг: